VI. Религия социализма: человекообожение

Глава из книги «Христианское миросозерцание», Пг., 1917  llbooktoday.com

Об авторе

свящ. Михаил Чельцов

Протоиерей Чельцов Михаил Павлович (1870—07.01.1931)

Родился в с. Кикино Кораблинской вол. Ряжского у. Рязанской губ. Окончил Рязанскую ДС (1890) и Казанскую ДА (1894), кандидат богословия. 
С 11.1894 – преподаватель Калужской ДС. Занимался миссионерской деятельностью. 
С 1898 – магистр богословия. В 1898 переезжает в С.-Петербург. С этого времени является миссионером по С.-Петербургской епархии. 
В 1903–1905 – соредактор и соиздатель ежемесячного журнала «Православный путеводитель». В 1903–1918 – преподаватель богословия в Институте гражданских инженеров и настоятель Симеоновской церкви в этом институте. 
С 06.05.1914 – в сане протоиерея. 
В 11.1919–05.1922 – настоятель Троице-Измайловского собора, председатель епархиального совета. Подвергался арестам в 09.09.1918, 04.01.1919 (заложник ЧК), 09.09.1919 (освобожден 25.09.1919), и в 05.1920. 31.05.1922 арестован по делу «о сопротивлении изъятию церковных ценностей». Приговорен к ВМН с заменой 5-ю годами лишения свободы. В заключении находился 2 года. 
В 04.1924–09.1930 – настоятель церкви Михаила Архангела (Малоколоменской). С 1926 преподавал на Высших Богословских курсах догматическое богословие и Новый Завет. Вновь арестован 02.09.1930 по делу графини Зарнекау. Приговорен 02.01.1931 к ВМН. 
Расстрелян в Ленинграде. 

1. Под именем социализма (societas (лат.) — союз, общество) разумеется такое направление в мысли и в жизни, которое отрицает собственность и требует обобществления, т. е. общего, для всех равного владения предметами производства: землей, деньгами, фабриками, машинами и т. п. (социал-демократия) или даже и результатами, плодами производства (коммунистический социализм). По этим своим задачам и своему историческому происхождению социализм, по воззрению некоторых исследователей его, есть, хотя и незаконнорожденное, но все-таки детище христианства. Цели его братство и равенство — взяты у христианства, только им вставлены в свою собственную оправу. Мир и счастье на земле, им проповедуемые, в значительной степени напоминают хилиастическое Царствие Божие на земле. Было время, и ещё не так давно, когда социализм стоял к христианству в весьма близких отношениях. Родоначальники французского социализма вполне искренне были убеждены, что социализм есть нечто иное, как воплощение христианства в жизнь, как осуществление Царства Божия на земле. А. Сен-Симон завершил дело всей своей жизни сочинением "Новое христианство". И ещё в 1848 году, в эпоху Июльских кровавых дней, женщинами-социалистками был организован "банкет в день Рождества Христова", на котором между прочим были произнесены тосты: "за Христа — отца социализма", "за пришествие Бога на землю" и другие в этом направлении.

В лице известного Карла Маркса социализм породнился с историческим материализмом, заимствовал у него для себя метафизику и на нем обосновался. С этого времени не только к христианству, но и к религии вообще социализм стал в неприязненные, а то и прямо враждебные отношения. Если известная Эрфуртская программа социализма (п. 6) объявила религию "делом частным", если, по словам многих вождей и учёных теоретиков его, "социалистические партии не касаются сферы религиозных верований своих членов, предоставляя им полнейшую свободу исповедовать какой угодно культ" (Э. Вандервельде, А. Шеффле, А. Панекогк, П. Гере и др.); то это почти всегда делалось и говорилось исключительно из тактических соображений. "Чтобы скорее побороть недоверие рабочих и скорее проникнуть к ним, в наших собственных рядах, — говорит А. Панекогк, — возникает стремление затушевывать наши основные воззрения и, во имя временного успеха, жертвовать ясностью мысли и чувства наших собственных товарищей" (Луначарский А. В. Указ. соч.).

Религия, вызванная, по выражению Энгельса, "темными первобытными представлениями человека о его собственной и окружающей его природе" ("От классического идеализма к диалектическому материализму"), представлялась ещё Марксу отжившим свое время суеверием ("О еврейском вопросе"), "поконченным вопросом для интеллигента, но опиумом для народа". Согласно с этим, "освобождение совести от чар религии" К. Маркс считал за "содействие реальному счастью народа". По словам нашего русского вождя социализма Плеханова, "прогресс человечества несет с собою смертельный приговор и религиозной идеи и религиозному чувству... Религия отживает" (ответ на анкету журнала "Mercure de France"). Бебель перед целым рейхстагом 31 декабря 1881 года заявил: "в религиозной области мы стремимся к атеизму", а в своей брошюре "Христианство и социализм" он называет себя "врагом всякой религии". Дицген даже извиняется перед читателями своей "Пролетарской логики" за "непопулярное выражение" "понятие Бога", так как ему хорошо известно, что все, соприкасающееся с религией, вызывает в социалистических кругах "отвращение". А Лафарг приходит в негодование оттого, что "основы религии не вытравлены ещё окончательно даже из ума учёных" ("Происхождение религии").

2. Возмущаясь и восставая против общечеловеческой, исторической религии, социализм не смог, однако же, удержаться до конца на этой нигилистической плоскости. Что-то общечеловеческое потребовало от него, помимо, быть может, его воли и сознания, создать свою собственную религию — религию социализма. И им было провозглашено, что "единственной верой социалиста может быть только его социальная вера" (Бакс). И эта вера "в идеях социал-демократии содержится как новая религия, которая, в противовес всем данным существующим религиям, стремится к тому, чтобы быть воспринятой не только сердцем, но и умом" (Дицген И. Религия социал-демократии). У нас на Руси апостолом этой религии явился Луначарский, написавший целую книгу "Религия и социализм" (СПб., 1908) с целью "определить место социализма среди других религиозных систем" (с. 8). В беллетристике популяризатором этой религии в одно время был М. Горький. По словам Луначарского, "религия жива и будет жить, но она изменила совершенно свои формы", и кто "не нуждается в религии — узкий эгоист, нигилист в худшем смысле этого слова (с. 42, 29) и социалист религиознее старорелигиозного человека" (с. 45), конечно в социалистическом смысле. По признанию М. Горького, "вера (религиозная) — великое чувство и созидающее. А родится она от избытка в человеке жизненной силы его; сила эта — огромна суть и всегда тревожит юный разум человеческий" ("Исповедь").

Что же это за религия социализма, которая, по уверению вождей социализма, есть единственная человеческая религия, которая должна собою все другие религии заменить и привлечь к себе сердца человеческие?

Социалистическая религия не знает святыни высшей, чем человечество, чем человеческое благо; религия эта обоготворяет человеческое и отвергает все сверхчеловеческое. "Культурное человеческое общество — вот высшее существо, в которое мы, — говорит от лица социалистов Дицген, — веруем, наши надежды возлагаются на социал-демократический строй" ("Религия социал-демократии"). Либкнехт в рейхстаге открыто заявил, что у социалистов есть религия — "не религия попов, а религия человечества". Это вера в победу добра и идей социализма. По признанию Луначарского, "для новорелигиозного (т. е. социалиста) существует лишь то, что он находит в опыте, сверхопытное он отвергает. Но в опыте даны две великие сверхиндивидуальные величины: космос и человечество. На них и останавливается новая религиозная мысль" (Указ. соч.). Конечно, для такой религии не нужно Бога: религия социалистов, действительно, без Бога (с. 29). "Человеку Бога не нужно, — говорит Луначарский в другом месте, — он сам себе Бог. Человек человеку Бог..." "Бог есть человечество грядущего" (Литературный распад. Кн. 2).

Итак, никакого Бога не нужно; ничего сверхопытного не должно быть; человечество — вот современный Бог и не только социалистов, но, добавим от себя, и громадного количества наших интеллигентов. Ему служить, для него жить — приглашают они и себя самих, и других. Оно и общественное благо — цель существования и смысл бытия современности. Прогресс, уверенность в том, что все идет, устрояется к лучшему — вот та звезда, которою руководствуются и за которой идут обоготворители человечества.

3. Что же это за Бог — человечество? И насколько религия социализма может удовлетворить человека?

Нечего уже говорить о том, что религия социализма, не видя никого и ничего дальше за человечеством, упраздняя все сверхчувственное, подрезывает крылья человеческому уму, его любопытствующим запросам о начале всех начал и смысле бытия Вселенной. Концентрируя все вокруг человечества, социализм ограничивает, сушит человеческую мысль с ее высшими запросами. Человек принуждается думать и мыслить лишь о том, что ему есть и пить, во что одеться, какие выгоды и удовольствия извлечь себе из мира ощущений. Если иногда некоторые социалисты и пускаются в философствования и стараются обосновать свою религию на почве кантовской метафизики и идеализма вообще, то слышат в ответ себе совершенно резонное, с точки зрения социализма вполне законное предостережение. "Нам предлагают, — пишет Каутский, новый социализм на почве кантовской этики. Хорош будет этот социализм, благополучно возвращающий нас к древнехристианскому равенству, обоснованному на том, что все мы — дети Божий... Все это выгодно для теологии, для буржуазии, но не для нашей пролетарской точки зрения..." ("Этика и материалистическое понимание истории"). Неудивительно поэтому, что наш русский учёный проф. Туган-Барановский, попытавшийся установить родство социализма с Кантом и Фихте, явился предметом насмешек в нашей же русской литературе. Правоверный социалист не должен, да и не хочет, поднять глаза свои к небу и на нем поискать для себя поучительного: взор его всецело прикован к земле и к земному, материальному. Все это неминуемо делает социалиста узким материалистом, ограниченным учёным и совершенно невозможным метафизиком. Так религия его убивает в нем то, что в человеке есть человеческого и чем он отличается от животного.

4. Да и самое человечество как бог — что оно такое? Это — не человечество прошедшего: оно слишком темно и несчастно было, да и веры в социализм никакой не имело; оно лишь почва, на коей может вырасти подлинное человечество.

И современные люди не достойны этого названия; они тоже материал лишь для будущего богостроительства. Будущее человечество — вот Бог...

Но когда оно придет? Сколько лет, поколений или веков нас отделяет от него?

Когда наступит золотой век в жизни его? На все эти вопросы социализм, да и вообще позитивизм никакого ответа не дают; они даже стараются все эти и им подобные вопросы отогнать от ума человеческого. Все призываются жить и работать, любить и всем жертвовать для этого бога — невидимого будущего человечества. Оно представляется каким-то чудовищем, пьющим кровь поколений былых и современных, истязующим каждую живую личность во имя свое. Бог социализма — какой-то древний Молох, во всепожирающую пасть которого идут целые тысячи тысяч и миллионы миллионов людей, для которого проливаются целые моря крови, океаны слез и складываются целые гекатомбы человеческих благополучий и жизней. Он все пожирает, но продолжает сам оставаться тощими фараоновыми коровами, не давая никаких признаков на свое скорое раскрытие для счастья человеку. Может ли человек такому Богу служить? Не в праве ли он хоть пожелать немного увидеть краешек своего счастья и позабыть об этом ненасытном Молохе? Только принуждением, только распадением вражды и ненависти к современным людям можно ещё заставить верить в это божество. И социализм, действительно, все делает, чтобы только возбудить человека против человека же: и классовые, и сословные, и экономические, и хозяйственные, и даже религиозноплеменные причины он воздвигает для вооружения одних против других. И льется кровь из-за ненависти к ближним, под видом любви к каким-то дальним.

К счастью человечества, сознание ненормальности, противоестественности такого явления начинает сознаваться даже самими социалистами. Вот характерное и весьма знаменательное рассуждение одного из них в повести "Конь белый" (Русская мысль. 1909. №1).

"Я, мол, ближних любить не могу, говорит один ещё не забывший Христа социалист, а люблю зато дальних. Как же дальних можешь любить, если нет в тебе любви к тому, что кругом?

Знаешь, легко умереть за других, смерть свою людям отдать. Жизнь вот отдать труднее.

Изо дня в день, из минуты в минуту жить любовью, Божьей любовью к людям, ко всему, что живет. Забывать о себе, не для себя строить жизнь, не для дальних каких-то. Ожесточились мы, озверели..." Пока же социализм приглашает любить дальних; в это время что он дает действительности? "Что мы (т. е. социалисты. — М. Ч. ), — говорит то же лицо, — миру сказали? Кровь лилась за социализм? Что же, по-твоему социализм — рай на земле?.." Кровью и ненавистью живет социализм во имя счастья своего Молоха — дальнего человечества; из вражды и мести думает он построить мост к братству и равенству всех. Не слезы ли и горе пожинать ему приходится?!

5. Счастьем ли и радостью манит человека будущее? Есть ли основание из опыта прошлого надеяться на прогрессирующее возрастание в жизни семян добра и благоденствия? Чтобы не показаться пристрастными, чтобы дать в ответ на эти вопросы основательные соображения, приведем рассуждения по этому поводу современных наших беллетристов.

"Люди живут тысячелетия на земле, — говорит Вальштейн в рассказе Юшкевича "Новый пророк", — а что они принесли, кроме горя? Чему они выучились и что они создали лучшего, чем было тысячелетия назад? Жалкие люди!.. Что у нас хорошего? Фабрики, лавки и "дома" (т. е. дома терпимости. — М. Ч.), а кругом слезы, слезы, слезы! Что же они (люди. — М. Ч.) придумали за тысячелетия труда? Ничего и ничего (Сборник "Ссыльные и заключенные"). "Мы, — говорит некто "он" в повести Сергеева-Ценского "Береговое", просто сухое сено для челюстей (чьих-то), а живет... что-то другое... Жуют жвачку челюсти, поднял ли (человек) новое солнце над землей, или гвоздик вбил в заброшенную деревяшку?.." Социализм именно на силе человека и на прогрессе основывается, а вот вдумчивым и страдающим из людей видятся лишь слезы да ничтожество человека, его слабость и безволие, как будто кто-то другой живет и распоряжается им (невольный подход писателя к признанию существования Бога!!.). И эта доля видимого счастья и довольства, которою теперь человечество владеет, кажется им получаемой при таких страданиях и жестокостях, что достигнутое не искупляется ими, да и общий результат — тяжел.

"Строили Вавилон — башню высотою до неба. Клали последние камни. Ночь была... Смоляные факелы горели на улицах. Все, что было живого в домах, тогда вышло на улицы и ждало. Принесли больных и умирающих, едва рожденных и ещё только готовых родиться... все ждали, когда кончат строить. Многие, может быть, целую жизнь ждали и жили ради этого, зубами, когтями цеплялись за жизнь, только бы дожить — и вот кончают. Люди, как одно тысячеголовое... Давка, рычат, как звери... От нетерпения кого-то убивают по закоулкам... Кто-то страшно рычит перед смертью. Везут какой-то ненужный уже камень. Хлопают бичи, скрипят колеса... Цепи лязгают. Все смотрят — что там? Вверху таинственно, и внизу страшно. Внизу дрожь напряжения, когда зубы сами тянутся к чужому горлу... Опять камни везут... бичи хлопают... Крики. Сплошной крик, точно огромный нарыв нарывает, и, может быть, нельзя уже больше ждать, может быть, если дальше ждать, то совершится что-то, для чего уже нет человеческого суда, поэтому больше не может уже вместить человек... И вдруг сигнал, что окончена башня, что достроили, свели венец. Какие-то ожерелья из звезд бросили вниз, — уже небо грабят! И внизу взрыв, — такой, как будто улицы поднялись и бросились кверху, — все бросилось: люди, камни, факелы... И все это только один момент, а потом вся земля гулом гудит в пропасть. Треск, вой, — и тихо. Только небо и ночь. Широчайшая ночь. Звезды... И кто-то вверху, видимый только до пояса, говорит внятно: "разве может выдержать земля Вавилон достроенный?" (Сергеев-Ценский С. Н. Береговое).

Эта выписка дает яркую картину того, к чему зовет социализм. А та категоричность и конкретность описания этого Вавилона, с какими писатель пытается отвратить от него читателя, ясный показатель, что симпатии к мечтам социализма в обществе сильно поблекли, что увидели скрытую сторону его, — сторону мрачную, злобную, звериную, — и уже больше Вавилонам нельзя увлекать к надеждам разрешить загадки жизни. Путь к нему — через кровь и трупы, и по достижении его — "треск и вой". Это ли счастье? Это ли может путь жизни сделать хоть немного светлым и радостным? Да и когда ещё достроится этот Вавилон человеческих мечтаний? Да и если достроится, то мне-то, мне, который теперь под свист бичей, под лязг цепей таскает и обтесывает камни для него, — что мне-то от этого? — Какая радость?!.

"Мы все служили завтрашнему", — словами одного героя у Юшкевича говорят обычно социалистически мечтающие о будущем счастье. Но вот что им отвечает одна несчастная девушка из "дома веселия":

"А если я не хочу? Я! И кто хочет? Не желаем мы служить завтрашнему! Если мы страдали, пусть и все страдают, сколько народятся. С радостью будем страдать. Придет он (ожидаемый избавитель в лице хотя бы социалистического золотого века. — М. Ч.) в святой броне ненависти — заплюем его! Почему он не пришел раньше! Теперь же не нужен он нам! Ибо что скажут люди, в земле погребенные? Вот вы веселитесь, скажут, радуетесь, а мы, а мы? Что ответим? В горе заломим руки?.. Будем страдать, страдать" ("Новый пророк").

Каким бы счастьем ни манили нас для будущих поколений, мы не можем его принять, ибо не можем забыть себя и своих умерших в горе и несчастьях предков, счастья не вкусивших, а лишь для счастья потомков навозом для удобрения почвы послуживших. Нет счастья от несчастий других! Что за пир на костях мучеников — дорогих нам предков наших! Еще давно от него отказался русский человек устами героев Достоевского... Не возьмет его и молодежь наша...

Примет ли это благо, для которого работать и жить призывает нас религия человечества, и то будущее человечество? Если мы представим его не нравственным каким-нибудь уродом, если оно будет со всеми теми же нравственными чувствами и инстинктами, которыми владеем и мы теперь, то оно непременно отвернется от приготовляемого нами ему счастья, оно проклянет его, да, пожалуй, и нас — творцов его. Что это за счастье, которое окровавлено, которое загрязнено кровью предков? Всякое прикосновение к нему, всякое пользование им будет не мир и радость в душу вносить, а, пожалуй, лишь вопиять об отмщении и, во всяком случае, гореть несчастьем, блестеть слезами, кричать стонами павших страдальцев.

Только животное спокойно может созидать свое благополучие на крови и слезах ближних своих. Мы же пока не имеем никаких данных так низко думать о человеке, ещё и теперь, в своих злодеяниях, помнящем о братстве, и о любви к ближним своим...

Да и что ручается за то, что то, что современные люди приготовляют для будущих как счастье, благо их, за таковое будет принято и ими? Обычная история отцов и детей — их несогласия, расхождения по самым коренным вопросам человеческого благополучия — заставляет думать, что и будущее человечество не иначе, как критически, с известной долей недовольства, примет уготовляемое нами для него благополучие его. Как же можно работать для такого положения вещий?

У кого достанет твердости духа жить с мыслью о том, чтобы все-таки в конце концов не создать счастья для будущего? Жить для счастья только потомства не значит ли, наконец, какую-то бездонную бочку неудовлетворяющегося ничем чужого счастья наполнять бесконечными и бессмысленно проливаемыми слезами миллионов современных и давних людей?!.

Итак, социализм, призывая поклоняться человеку, принуждает служить какому-то фантастическому богу, заставляет любить дальнего и ненавидеть ближнего и за все это обещает совершенно сомнительное благополучие потомства, по человеческому своему чувству не могущего принять уготовляемое ему счастье, — счастье полное крови и слез. Но это одна лишь сторона дела. В высшей степени важна и другая.

6. Бог социализма — это человечество. Но что оно из себя представляет? Ведь это только лишь отвлеченное понятие, реально не существующее. В действительности живет и страдает только лишь та или иная личность человеческая. Но ее-то социализм и знать не хочет. Личность лишь материал или средство для существования и благополучия общества. Общество — всё, личность — ничто; общество — Бог, личность же лишь полено дров на костер для жертвы этому Молоху. Такого унижения, даже уничтожения, упразднения личности не знает ни одна философская доктрина, ни научная система. Чтобы быть правоверным социалистом и чтобы честно служить божеству его, нужно отрешиться от себя, от своего внутреннего "я", позабыть о своей семье, о своих радостях и нуждах и, всецело обратив себя в кучу удобрения для выращения человечества, жить только лишь для последнего. Вот где ахиллесова пята социализма, его альфа и омега... Впрочем, эту сторону своей доктрины социалисты ужасно не любят обнажать; они её всячески стараются замаскировать красивыми словами о радости самопожертвования и громкими фразами о красоте служения всеобщему благу; но совершенно замолчать им её не удается.

В нашей современности сильно ещё другое течение мысли — ницшеанство. И с ним социализму приходится считаться и под влиянием его даже видоизменяться, переодеваться. Ницшеанство — это антитеза социализма. Если у последнего все в будущем человечестве, то у первого все для настоящего живого человека; если последний совершенно поглощает личность, то второй её ставит на высочайший пьедестал; если для последнего богом служит отвлеченное будущее человечество, то для первого бог — это сверхчеловек как реально данная в жизни личность. И стоя на почве социализма, невольно отдаешь предпочтение и симпатии ницшеанству. Ведь всякая личность, с её действительной жизнью, с её реальными интересами и запросами слишком близка к каждому из нас; ведь она это я сам. А как мне не любить себя самого, такого, каков я сейчас есьм, а не такого, каким я проявлюсь (да и проявлюсь ли) в каком-то будущем, быть может на целые века от меня удаленном потомке?!. Насколько, таким образом, ницшеанство сердечно близко к нам, настолько социализм представляется лишь отвлеченно существующей, из головы выдуманной доктриной. И ницшеанство есть одно из убийственных для социализма мировоззрений. Социализм это хорошо понимает и давно уже, хотя далеко не откровенно, старается от себя к нему перекинуть мостик. Он начинает мечтать об обществе будущем как обществе не столько простых смертных, как об обществе великих, славных, мужественных, богатых и сильных особей, — своего рода сверхчеловеков. Только таковые победят зло, тяготу и притеснения современной жизни, только они вынесут из неё силу и могущество и таковых только и будет желанное царство Божие.

"Блаженны мужественные и непокорные, ибо лишь они, сильные волей и мощью, завоюют и наследуют землю. Блаженны борющиеся... блаженны сеющие семена борьбы и восстания..." таковые лишь получают счастье и будут сыты и довольны на земле (Кармелюк. Новая Нагорная проповедь).

Так, выходя из желания дать счастье жизни всему будущему человечеству, социализм невольно приходит к мысли о царстве лишь сильных и могучих. Но и здесь он не договаривает до конца. Среди сильных всегда окажется сильнейший, среди могучих — могущественнейший. И этот, естественно, не захочет стать наряду с низшими ему, восстанет против них и подчинит себе; и наступит в конце концов не царство человеков, хотя бы и сильнейших, но царство одного человека, как сверхчеловека. Так социализм договаривается до того, что есть ницшеанство, и, желая оставаться самим собою, становится явлением обратного порядка. Но здесь-то и заключается конец социализму, здесь-то и роется могила ему.

7. Итак, что же представляет из себя религия социализма? Ответим на это словами известного писателя Н. А. Бердяева: "Казалось бы, что в религии человечества есть часть истины религии богочеловечества, что в ней за человеком признается безусловное достоинство и значение, но очень быстро теряет религия человечества свой нейтральный характер и вступает на путь сверхчеловеческий. Человек признается средством для грядущего человечества, затем и грядущее человечество — средством для ещё более далекого сверхчеловеческого состояния и в последнем счете для сверхчеловека, для земного Бога. Этот грядущий земной бог, с которым связывается всякое земное совершенное состояние, последнее и окончательное, и есть святыня социалистической религии, во имя которой приносятся жертвы, кровавые человеческие жертвы, жертвуют длинным рядом живых поколений. Конечное земное совершенство без источника своего бога будет не совершенным человечеством, соединением совершенных человеческих личностей, а явлением земного бога — сверхчеловека, для которого все есть средство, который осчастливит "тихим" смиренным счастьем, счастьем слабосильных существ "миллионы младенцев", — обратанное насилием стадо человеческое"(Новое религиозное сознание и общественность, СПб., 1907).

Поэтому совершенно прав известный нам писатель П. Б. Струве в прочитанном им 18 марта 1909 года в религиозно-философском обществе в Петрограде докладе "Социализм и религии", заявивший, что как совокупность разных мероприятий в пользу "труждающихся" социализм будет расти; но как "фальсификация", как "суррогат" религии он уже сознан и песня его спета.

В конечном выводе вся эта затея с религией социализма выясняет и обосновывает от противного следующие положения:

1. Без религии не могут обойтись и сами противники религии, самые ярые враги её — социалисты.

2. Религия социализма — вера в человечество будущего — есть религия пустого места, поклонение несуществующему, мнимой отвлеченности.

3. Обожествление человечества совершенно упраздняет личность как живую реальность и невольно приводит к порождению земного бога — сверхчеловека.

Comments